Нескольких баранов отец свез самогонщикам, а других, вместе со свиньями продал и в складчину с коллегами фермерами купили “Беларусь”. Остались только коровы. Мне они казались праправнучками тех коров, которых наш прадед когда-то свел на колхозный двор, но они не похожи на домашних своих родственниц — они другие, и клеймо выжжено на рогах”.

— Алле, чувак, расслабься, что с тобой?! — Танюха пощелкала пальцами.

— Со мною что-то не то, — признался Димка. — Я всегда чувствовал, что я — это не я.

— Не ты? — усмехнулась Танюха, но, увидев, что Дима серьезен, постучала пальцем по виску и добавила: — Ты не выспался, что ли?

— Да, точно, как будто спал и вдруг проснулся. Я чувствовал себя не на своем месте, я недоумевал от работы, которой занимаюсь, не делал ничего из того…

— Да делай что хочешь — увольняйся, уезжай, бросай меня здесь, — ее бескостный, упруго-резиновый подбородок задрожал, на нем покраснели ямочки. — А я, дурында, учиться собралась, в кои-то веки.

— Я не виноват, что ты всю юность тусила и колбасилась, как ты сама говоришь.

— Ну, спасибо, вот я уже и старухой стала.

— Извини, Таня, начнем с того, что ты — точно не психолог.

— Не психолог, да! И даже еще не мать!

— Таня!

— Что, Дима?!

— Какая же ты тварь! — в бессильной ярости заорал Димка, последним уголком сознания понимая, что надо срочно уводить себя, иначе он ее ударит, измочалит всю.

— Давай, ударь, если трахнуть не можешь! — у нее заплясал подбородок, она зарыдала и упала на постель.

Димке чего-то страшно хотелось, он словно бы по привычке сунул руку в карман и нащупал мобильник, ключи, но еще чего-то недоставало. “Я же хочу курить!” — с наслаждением понял он. Этого с ним никогда раньше не случалось.

“На остановке стояли женщины.