– Пойдите и позовите доктора. Вы слышали?

До смерти перепуганный Фриц мгновенно испарился, и уже через сорок минут из дверей подъехавшей к гостинице коляски вышел высокий сухопарый человек в круглых очках на остреньком носу, седой и благообразный, с длинными и подвижными, как щупальца, пальцами.

– Да-с, ваше сиятельство, господин барон, я не могу вам гарантировать, что мальчик выживет. У него очень слабые легкие, ему нужен теплый и мягкий климат, а он, кажется, едет в эту холодную снежную Россию, бедняга…

– Откуда вам это известно? – Геккерн выпрямился и, сложив руки на груди, с любопытством взглянул на врача, слегка наклонившись вперед.

– Он сам же и сказал, пока был еще в состоянии говорить… Но я не велел ему разговаривать, ему нужны полный покой и усиленное лечение, а здесь не нашлось даже горячей грелки… Герр Херманн заплатил мне за его лекарства, но прошла уже неделя, и…

– Сколько?

В высокое и светлое окно, неплотно закрытое тяжелыми шелковыми шторами, лился веселый солнечный свет. Молодой человек с трудом разомкнул веки, и ему показалось, что в глаза ему кто-то насыпал горячего, обжигающего песка. Тяжелая, как будто налитая свинцом голова горела, но уже не так, как накануне, и он, вздохнув, подумал: «Если еще есть чему болеть, стало быть, жив…»

Ему хотелось вскочить, распахнуть окно, выбежать на продутый всеми ветрами гостиничный двор и, вскочив на коня, умчаться к озеру. Однако страшная слабость не позволяла ему даже шевельнуться, и он с трудом поднял голову, пытаясь сфокусировать взгляд на чем-то ярком и душистом, стоящем на инкрустированном столике у его постели.

Цветы. Яркие, багрово-красные, с упругими зелеными стеблями, огромные, как солнца, они качались прямо перед его глазами, вызывая желание немедленно уткнуться в них лицом, впиться губами, лаская пальцами темные, бархатные лепестки…