С высоты своих семидесяти лет отец смотрел на жизнь как на прошлое.  В самом деле,  многие его ровесники,  кто родился в десятые годы нынешнего завершающегося века,  уже живут лишь в чьих-то воспоминаниях. Их  детство  -   это  время  гражданской  войны,  которое  я  не  могу  даже представить;  юность - первая пятилетка, рабфак, улыбка в голодных глазах... Здесь я легко могу сбиться на повтор общеизвестного,  ведь эти этапы усвоила даже моя маленькая дочь. Но у меня щемит сердце, точно я виноват перед отцом за то,  что его ровесники сжигали себя на этих этапах,  которые я  знаю лишь умозрительно.  Я  помню  только  послевоенный  разрушенный  город,  я  помню тридцатишестилетнего отца  в  темно-синем форменном кителе горного директора первого ранга,  то  есть полковника,  помню,  что  днем редко видел его,  он возвращался с  шахты поздно и подходил к моей кровати,  а я вдруг просыпался от тоски,  что он снова исчезнет; помню очереди за хлебом и чернильный номер на моей ладони,  пленных немцев,  похороны соседа, еще молодого, как понимаю сейчас, умершего от разрыва сердца... Это мое. Родись я на десять лет позже, и  годы  послевоенного восстановления были  бы  для  меня  лишь страницей из учебника истории, и, значит, мое детство отразилось бы в ином зеркале.

     Итак,  я  приехал к  отцу,  чтобы увезти его в  Москву.  Это решение мы приняли вместе с женой,  понимали,  что оно принесет нам некоторые трудности (в основном, ей), но не видели другого выхода.

     Утром  в  субботу к  нам  пришел  Ивановский.  Мы  уже  напились чаю  и собирались идти  к  тетке Анне,  но  его  появление изменило наши  планы.  Я остался.

     Толик был мужчина в расцвете сил,  широкоплечий блондин. Глаза голубые, лицо открытое,  загорелое,  заметные залысины.  Он притащил в  авоське шесть бутылок пива и вяленого рыбца.  Мы с ним не обнимались,  просто пожали руки, словно от последней встречи нас отделяло полсуток.