Он - величина. "Ты согласен, Миша? Пусть на  час,  но  люди зависят от моего решения".  Любопытство мое усилилось,  я увидел,  что он честолюбив. Впрочем, кто не честолюбив? Ивановский за многие годы ни  разу не воспользовался своим положением.  "Я как блаженный,  верно? Живу  на  одну  зарплату,  стараюсь  для  других".  Он  считал  это  большой редкостью.

     Незаметно он стал нападать на меня, выпытывать: правильно ли я живу, не лгу  ли,  не  унижаю ли  подчиненных,  не  лицемерю ли  с  начальством...  И вспомнил, что отца я до сих пор не забрал к себе, - чем это объясню? Правда, Ивановский добавил,  что есть обстоятельства,  с которыми надо считаться,  а главное из них - мы становимся страшными эгоистами. В свое "мы" он, кажется, себя не включал.

     Со  двора  послышалась  громкая  музыка.  Похоже,  кто-то  выставил  на подоконник мощные колонки. Самовыражался, должно быть.

     Когда-то,  в  году пятидесятом,  мать Ивановского ходила по  квартирам, звала  народ сажать во  дворе деревья,  а  потом вынесла новенький патефон с пластинками.  Вышли десятки людей.  Мне врезалась в память стихийная радость наших родителей.  Причина?  Молоды,  нет войны.  Разве мало?  Еще,  конечно, недостаточно индивидуализирован был досуг,  у горожан первого поколения были совсем  иные  потребности  в  общении;  интеллектуалов среди  них  почти  не встречалось.  Это были люди действия,  и  коробка многоэтажного дома была им непривычной, тесной. Зато последний мой воскресник накануне отъезда на учебу запомнился иным.  Отбывали повинность.  Лишь  неутомимая мать Ивановского да несколько ветеранов пытались раздуть искру энтузиазма. А вывод? Тридцать лет назад люди были лучше?

     Музыка за окном продолжала играть,  мощная, одинокая, но, пожалуй, мало кем услышанная, как шум автомобилей.