Мы пили пиво, продолжали свой разговор, пытаясь разгадать друг друга.  "Ну почему же никого не допросишься проведать больного в больнице?  - спрашивал Ивановский и отвечал: - Зажрался народ". Я объяснял  ему,  что-де  изменились условия  жизни,  выросло  благосостояние, усилилась защита обществом каждого,  а  отсюда -  пропадает нужда  в  старых формах  сплочения  ради  безопасности.  Грустно?  По-человечески ли  это?  А жизни-то наплевать,  по-человечески или нет.  Она стала в чем-то гуманнее, в чем-то жестче. Я вспомнил болезнь мамы, когда ей уже ампутировали ногу из-за гангрены (а у нее был рак,  о чем узнали после), болезнь, приковавшую меня к родительскому дому,  тогда как  мне  срочно требовалось быть в  Москве,  где решался вопрос Моей карьеры;  мама выталкивала меня,  грозила сорвать бинты, если я останусь,  - я остался. Наверное, ей было легче при мне умирать. Но я проиграл место директора нашего Филиала-2.  Нет, я не жалею о своем решении, хотя и не горжусь им.

     Ивановского покоробило.  Я  с  ним согласился -  я  рационалист.  Но он почему-то  оскорбился тем,  что  я  не  спорю.  Мы  обнаруживали все большее непонимание друг друга.

     По-видимому,  нам  оставалось  либо  предаваться воспоминаниям детства, либо решать общемировые проблемы.

     Но в конце концов мне все равно, что думал обо мне школьный приятель, с которым меня уже почти ничто не  связывало.  Он  смотрел на меня с  улыбкой, словно хотел сказать: "Ну что? Поучил, как надо жить?" Я представил, с каким торжеством он будет говорить Наталье о моей мягкотелости и прагматизме,  - и признался себе, что мне нечего сказать Ивановскому. Он без меня все знал.

     Правда,  у меня был к нему один вопрос.  Мы допили последнюю бутылку. Я убрал со стола и  предложил спуститься в  магазин,  надеясь,  что Ивановский откажется и тогда я смогу поехать к тетке.

     Но Толик согласился.