Он улыбнулся и  тоже положил руку на мое плечо.  Обнявшись,  мы пошли в магазин.

     Пива не было.  Мы постояли возле магазина и  направились к  центру мимо сквера травматологической больницы.  Нам было все равно,  куда идти, лишь бы не расставаться.

     - Миша,  ты извини,  если что не так сказал,  - произнес Толик. - Порой зло находит: уж очень бывает обидно.

     Я промолчал, ему нужно было выговориться.

     Однажды,  лежа в  больнице,  Ивановский наблюдал,  как  пьяные санитары везли по коридору тележку с умершим, - не везли, а лихо гнали, натыкались на стены,  пересмеивались.  Он остановил их, и еще с одним парнем они доставили тележку в морг, а там увидели лежавшего на столе мертвого старика, с которым вчера  разговаривали за  ужином,  на  его  посиневшей  ноге  была  чернилами написана фамилия...  Рано или поздно так будет с Ивановским, и санитарами, и со  мной.  Но  мы разучились проверять себя мыслью о  смерти.  Ивановский же задумался о причине своего несчастья. Хотя после аварии минуло много лет, он не мог ее позабыть.  Он обвинял себя, потом руководство шахты, министерство, забираясь в поисках ответа все выше.  Почему,  спрашивал он себя, не хватило средств  своевременно перекрепить  узкий  электровозный ходок  и  вагонетка, ударив о стальную арку,  высекла искру для взрыва?  Он не вернулся на шахту, спрятался от  ее  опасностей,  уйдя  в  НИИ,  в  действительность с  мелкими противоречиями и обыденной рутиной.  Он понимал,  что дезертировал. Но после подземной работы с  ее  авралами,  грязью,  грубыми задачами он обрел легкие условия. От его цельности ничего не осталось. Теперь он не был уверен в себе и даже сомневался, сохраняла ли Наталья ему верность в разлуке.

     Я угадал, что его профсоюзная работа - это прикрытие его растерянности. Он  гордился своим бескорыстием?  Но  при  чем здесь бескорыстие?  Просто он хотел доказать, что остается прежним.