Мы  заглянули в  комнату  отца,  обставленную крепкой скромной мебелью. Здесь   ничего  не   изменилось  со   времен  моего  детства:   двухтумбовый канцелярский стол  с  зеленым  сукном  на  столешнице,  железная  кровать  с панцирной сеткой, портрет молодых родителей на стене.

     Я взял в шкафу пиджак,  оделся.  Ивановский пролистал лежавшие на столе материалы для  экспертизы,  присланные отцу из  областного суда.  Я  сказал, чтобы он их не трогал.

     - Секрет?  - Ивановский продолжал разглядывать бумаги, пока я не забрал их у него.

     Пришлось   объяснить,    что    иногда   отца   как    специалиста   по взрывобезопасному электрооборудованию просят дать заключение,  но  он всегда неохотно берется за это дело.

     - Не хочет отягощать душу, - определил Ивановский.

     По-видимому,  угадал.  Однако его интонация не понравилась мне:  в  ней звучало пренебрежение.

     - Толик,  ты просто уникум,  -  заметил я.  - Ты ведь знаешь, что такое шахтные аварии...

     - Я-то знаю! После войны восстанавливали наспех, чего тут не знать? Все аварии  -  оттуда.  И,  честно говоря,  не  твой  отец  должен обвинять,  а, наоборот,  тот парень,  которого судят,  должен судить твоего отца...  А ему придется платить за чужие грехи.

     - Каждое поколение за что-то платит, - ответил я.

     Мы вышли на улицу.  Солнечно,  сияет голубым и белым небо.  На деревьях много желтых листьев. И воздух пахнет сладковатым теплым сентябрем.

     Я  подумал,  почему мне мало умиротворенного ощущения родного дома и  я пытаюсь влезть в  чужую жизнь,  чтобы открыть в  ней какую-то  тайну?  Ведь, пожалуй, нет тайны. Живет мужчина, работает, содержит, как умеет, свою семью и  укрепляет свое  бытие определенной философией.  Какое мне  дело до  того, почему он именно такой, а не другой? Что я могу ему предложить?

     А все-таки мы вместе росли.

     - Я  рад,  что мы встретились,  -  сказал я  Ивановскому и обнял его за плечо.