– Вам подать чего-нибудь?. – подошла и спросила Лида Саль, принимаясь вытирать салфеткой стол из старой древесины, источенной годами и непогодой.

– Пару пива,. – ответил Фелипито,. – а если есть лепешки с мясом, дай две.

На какое-то мгновение качнулся пол под мулаткой. – эта единственно твердая почва под ее ногами. Она не могла скрыть волнения. При каждом удобном случае касалась своими голыми руками, своей упругой грудью плеч Фелипе. А случаев выдалось немало: и стаканы подать, и пену от пива возле слепого вытереть, и тарелки с едой поставить.

– А вы,. – спросил Альвисурес слепца,. – где будете ночевать? Потому как мне надо ехать.

– Да здесь. Мне иногда в этой харчевне дают пристанище. Так ведь, Лида Саль?

– Да, да…. – только и смогла она ответить, а еще труднее было ей шевельнуть губами, чтобы сказать, сколько стоят лепешки и пиво.

В ее руке, в которой, ей казалось, она сжимает собственное сердце, лежали теплые монетки, отданные ей Альвисуресом, теплые от его кошелька, от его тела, и, не выдержав, она поднесла их к губам и поцеловала. А поцеловав, прижала к лицу и спрятала на груди.

В непроглядной тьме, во тьме здешней ночи, что черной приходит и уходит черной, как аспидная доска, затихал перестук копыт лошади Фелипито Альвисуреса и жеребца, на котором приехал слепой.

Как же трудно начинать разговор о том, о чем так старательно умалчивал ось!

– Постой, дон Слепой,. – она даже рифмой заговорила, такую песню пела ее душа,. – негоже меня трогать…

– Я руку хочу тебе пожать, дурочка, чтобы ты на моем пальце до кольца дотронулась, которое мне нынче дала, мое оно теперь, но и стоило оно мне трудов, трудов и хитростей. Завтра получишь здесь костюм «Праведника», в котором будет щеголять Фелипито на празднике.