- Я говорю, не надо мне шахтеров... Дай мне полдюжины говнюков... фезеушников... Пойдем на сороковой горизонт...

- Врешь,- сказал машинист.- На сороковом все давно завалено.

- Завалено,- ухмыльнулся начальник,- пойди узнай, сколько я сегодня вагонеток на опрокид отправил.- Он ткнул пальцем в синюю поблескивающую кучку...

- Загубишь пацанов,- сказал вдруг машинист уверенно и тоскливо. Челюсть его по-пьяному отвисла, глаза стали щелочками.

- Ты лучше за вентилятором следи, назюзюкался,- сказал начальник.

- У меня Верка следит,- сказал машинист.- А ты пацанов загубишь... Гад ты, шкура... Перед начальством на цирлах ходишь...

- Поменьше варнякай,- сказал со злобой начальник и прикрикнул: - Где ключ от кладовки?

- Сейчас Верка придет,- ответил тихо машинист, утирая катящиеся по щекам пьяные слезы.

Ким чувствовал спиной горячую бетонную стенку, сидел, высоко подняв колени, слова долетали к нему издали, как звуки, ничего не значащие, просто производящие щум. Он заснул и во сне увидел чердак, метался под раскаленной солнцем жестяной крышей в пыли среди ветоши, требовал у тетки адрес матери, кричал: родной сестры адрес не знаешь! У тетки испуганное лицо, она перебирает письма, груды пахнущей мышиным пометом бумаги. На каком-то белом клочке проступает карандашный оттиск, но разобрать нельзя. Он разглядывает этот оттиск до боли в глазах, стараясь определить, угадать адрес, хотя бы по контурам, однако усилия его безнадежны, и он начинает кричать совсем громко, так что першит горло, ругается, даже угрожает тетке. Тетка испуганно суетится и плачет.

Проснувшись, Ким моментально сам себе сказал шепотом: "Адрес - тот свет", и усмехнулся. Некоторое время он сидит тихий, опустошенный, не понимая происходящего. Перед ним топчутся ноги в резиновых, измазанных бетоном и рудой сапогах.