Ненавижу московскую зиму и всегда мечтал удрать от нее куда-нибудь в места с пригодным для жизни климатом. Сейчас, похоже, мне это удавалось, но настроение было отвратительное. На севере остались дом, к которому я едва успел привыкнуть после целого года путешествий, друзья, любимая девушка. На юге меня, видимо, не ждало ничего, кроме безнадежного одиночества и изнурительной работы в чужой стране.

Перед отъездом я зашел посоветоваться к человеку, который только что вернулся из Израиля в Россию.

— Значит, так, — сказал он. — О бабах забудь. Для местных ты вообще не человек, а наши там сразу бросают мужей и ищут любого израильтянина, хоть самого завалящего. На приличную работу не надейся. Страна забита иммигрантами отсюда, и все мучаются без работы. Единственное, на что ты можешь рассчитывать — вкалывать с арабами на стройке. Десять часов в день без выходных, два доллара в час. Если надсмотрщик увидит, что ты остановился передохнуть — уволит. Если не увидит, арабы зарежут. Главное, оставь денег на обратную дорогу. А лучше — не езди вообще в эту сволочную страну. Дыра, гнилая провинция, сборище расистов… — он еще долго рассказывал, какое это ужасное место, чуть ли не хуже Совка.

У меня и на дорогу туда финансов не хватало — пришлось добираться довольно сложным путем. Доехав до Кишинева, я сел на электричку до Унген, последнего приграничного городка, и стал дожидаться поезда Москва-Бухарест. Международные поезда всегда дороже, поэтому их я мог использовать только непосредственно для пересечения границы.

Унгенской таможней заведовала толстая женщина лет сорока с командирским голосом.

— Надолго едешь? — спросила она.

— На полгода.

— Ага! Сколько везешь денег?

— Двести долларов.

— Врешь.

— Двести долларов.

— Обыскать его!

Тщательный подсчет показал, что их не двести, а 198 в долларовых бумажках.

Потрясенная таможенница сразу смягчилась и даже вышла меня проводить к поезду.