– Да, мой сын, я зашиваю свои дыры, я чинюсь… подшиваю лохмотья, которых не хочу показать моей горничной.

– Это, maman, очень благоразумно и благородно.

– Но неприятно.

Юноша хотел что-то ответить, но промолчал, и только кадык у него ходил, клубясь яблоком.

За дверью опять послышалось, как что-то отрезали ножницами и снова положили их на место, и в то же время хозяйка сказала:

– Я думаю, что ты гораздо больше бы выиграл, если бы помог дяде Захару поправить увлечения его молодости. Лука это наверное бы оценил и стал бы принимать нас.

– Очень может быть, maman, но я ведь не самолюбив и не падок на то, чтобы хвалиться, где меня принимают.

– Но он бы тебе просто дал много денег.

– Что ж, я очень рад, но только как это сделать?

– Надо взять бумагу, которой боится дядя Захар.

– То есть, милая мама, ее ведь надо украсть!

– У тебя такая грубость, что с тобой нельзя говорить.

– Maman, я ничего не грублю, а я только договариваю то, что надо сделать.

– Неправда. Эта женщина сама все тебе сделает.

– Э-э! ошибаетесь! Эта женщина есть превосходный агент и превосходный математик, но ее же не оплетеши.

– Однако же она считает тебя игроком и мотом.

– Да, maman, но я употребляю очень большие усилия, чтобы устроить себе такую репутацию, только из-за того, что это должно сослужить мне службу при новом курсе.

– Сказать по совести, я ничего не понимаю, для чего это нужно.

– А кажется, что проще! Все уже вкусили «доблего» жития, и оно, наконец, надоело… Что делать? Род людской неблагодарен и злонравен… Felicitas temporum

– И что же будет в реакции?

– Это, maman, еще неясно, но известно всем, что явления не повторяются, а после дождичка бывает ведро, и потому прослыть мотом и кутилой теперь все-таки выгодно – это значит обнаружить в себе известную благонадежность, которая пригодится очень скоро.

– А вы уже на все готовы!