– Пытаюсь, – взял кастрюльку, налил воды. – Кофе?

– Спасибо. Если можно, чай.

– Чай… – Распахнул дверцы навесного шкафчика. – Можно и чай.

От непрерывного рокота машины мадемуазель сидела присмиревши. Я поставил перед ней фарфоровую чашку и щелкнул выключателем. Стало тихо. За окном на фоне серых стен кружился снег. Я распечатал пачку сигарет, и, помедлив, выбрал все же предложить.

– Спасибо, – отказалась мадемуазель. – Кристель говорит, месье все время пишет…

Крышу пристройки во дворе занесло добела. Я согрелся глотком кофе, зажег сигарету, затянулся, после чего ответил столь же неопределенно:

– Жизнь у меня такая.

– А что месье пишет?

– Месье пишет роман.

– Вы писатель?

Я кивнул.

– Но это очень интересно. Наверное… – Она покосилась на мою машину, на пластиковые наушники, положенные поверх исписанных страниц с высохшими полукружьями, столь вдохновлявшими когда-то Робб-Грийе. Впрочем, не от вина. Кофейные.

Серые глаза поднялись:

– Это ведь не по-французски?

– По-русски.

Неизвестно почему мадемуазель вдруг загорелась.

– Вы русский?

Я качнул головой.

– Невероятно! Русский француз? То есть, я имею в виду… Вы русский из Парижа?

– Нет.

– А откуда?

– Из Москвы.

– Моску-у… – Выпяченные губки приоткрылись, глаза затуманились. – Это в России?

– Да.

– Ах! Месье такой счастливый.

Особенных причин для счастья не имея, я хмыкнул, и она поспешила мотивировать:

– Пишете романы, были в других странах… – Выражение восторга тут же сменилось грустью. – А я, кроме Парижа, нигде еще не была.

Я решил взять реванш в смысле осведомленности:

– Даже в Италии?

Она взглянула испытующе: что, мол, еще тут наболтала вам сестрица?

– Вы думаете, мой отец тоже итальянец? Нет. Итальянец только у Кристель. Я от француза, который умер. И в Италии, конечно, не была. Кристель, между прочим, тоже.