– Все еще впереди.

– Мне уже скоро пятнадцать, – возразила мадемуазель. – Можно у вас попросить сигарету?

Митенки (вспомнил я родное слово) были замшевые, ногти покрыты зеленым лаком. Я дал ей прикурить. Губы были – два бледных лепестка. Затянувшись сигаретой, она снова настроилась на мечтательный лад:

– Москва… Какая она?

– Вон, – кивнул я на белую крышу пристройки. – Ничего особенного. В Москве ваши ровесницы считают, что повезло, скорее, вам. Париж, мадемуазель… Как вас зовут?

– Эме.

– Париж, Эме, это ведь целый мир.

– Да ну…

– Но это ведь так?

– Здесь ничего не происходит.

– Ну, как же, – воскликнул я. Поскольку только этим, отдельно взятым утром купил газету, увидев заголовок про ограбление банка в нашем квартале – причем, как раз на рю, где живет она с Кристель и матерью-уборщицей.

Эме про это ничего не знала. Но слушала снисходительно. Событие, похоже, было не из тех, которые могли бы взволновать мадемуазель – несмотря на то, что я добавил про тоннель, прорытый злоумышленниками под улицей Пастурель – по-средневековому узкой и со старинными плитами, в которые врезаны мраморные силуэты такс на стрелах, с деликатным эстетизмом былых времен указующих, что испражняться собакам надлежит за пределами тротуара.

– Я всегда считала, что квартал у нас плохой.

– Возможно, не самый лучший. Но нельзя сказать, что ничего не происходит.

– Я имела в виду не это…

– Понимаю, – сказал я, отчего Эме несколько смутилась и взяла со стола мои наушники, приобретенные в лавке армейских излишков.

– Это чтобы слушать музыку?

– Нет. Это – чтобы не слышать ничего. – Приковав к себе внимание, я добавил, что иногда завязываю себе глаза. Да. Черной сатиновой лентой.

– Когда пишете?

– Угу.

– Но как же тогда вы пишете?

– Вслепую.