Еремеев еще раз отдал должное деликатности майора Алехина: «арестованный изыскал возможность…» Капитан Сулай непременно бы написал: «По вине лейтенанта Еремеева»…

«…Смерть наступила в результате асфиксии, возникшей вследствие утопления… Особые приметы тела: шрам на первой фаланге большого пальца левой руки, коронка из белого металла на 7-м зубе верхней челюсти, татуировка в виде небольшой подковы или буквы U чуть ниже подмышечной впадины правой руки…»

Еремеев раздернул занавески, открыл окно, выпустил жужжащих мух и закурил, присев на широкий подоконник. Внизу во дворе сержант Лозоходов ремонтировал мотоцикл. Ремонту он помогал разухабистой песенкой, которую напевал себе в нос фальшиво и чуть гнусаво, но не без удальства и уверенности в своих вокальных данных:

А-памирать нам

А-ранова-а-та,

А-есть у нас еще дома дела.

— Заработались, товарищ лейтенант! Все уже на обед ушли. Ешь — потей, работай — мерзни!

— И то верно! — согласился Еремеев. Спрятал бумаги, запер дверь и сбежал, кружа по узкой лесенке, во двор.

После обеда Еремеев обычно возвращался во флигель и стучал на машинке до вечера — часов до семи, сдавал Алехину перепечатанные материалы и уходил со службы. Пожалуй, то была единственная привлекательная сторона в нынешнем еремеевском положении. Впервые с самого начала войны у него появились свободные вечера. Сознавать это было упоительно. Раньше, в партизанском отряде, на офицерских курсах, в разведэскадрилье, тем более здесь, в комендатуре, Орест никогда не мог знать, чем у него будет занят вечер: срочным поручением, негаданным дежурством или вызовом по тревоге? И еще одно обстоятельство в новой жизни доставляло неизъяснимое блаженство: у него впервые была своя квартира, вернее, комната, которую он снимал у фрау Ройфель.