Глубокой ночью закончился допрос. Лейтенант несколько раз уходил в соседнее помещение землянки. Там были телефоны и рация. Вернувшись в очередной раз из помещения, лейтенант сказал:

– Что ж, версия у тебя отработана. Но заучил ты её давно! – крикнул он. – Данные твои устарели! Теперь говори правду: где твой передатчик и в какое время ты должен выходить на связь?

– Я сказал вам всю правду.

Девушка что-то сказала ему по-немецки. Он с безразличным видом посмотрел на неё и уставился в пол.

– Что ж, в расход его? – говорил лейтенант капитану.

– Пожалуй, – согласился капитан, – возиться с ним не будем. Даём тебе две минуты на размышление, – проговорил он, и все вышли. Потом вернулся лейтенант, уже в полушубке, с автоматом на груди и со старыми валенками в руке. Бросил валенки Якину:

– Обувайся!

На улице стояли двое саней. Якина посадили и повезли. «Конец, – думал он, – так тебе и надо, дураку».

Если б 17-й корпус находился где-нибудь на другом участке фронта, возможно, Василия расстреляли бы. Рассказ его казался капитану и лейтенанту хорошо продуманной версией. Подозрительно было и то, что он не клялся, не божился, доказывая, что он не шпион. Он показался контрразведчикам хорошо вымуштрованным диверсантом.

Его повезли в корпус. Если он называет имена командиров, то, возможно, его видел кто-нибудь, встречал где-то. Надо было всё уточнить.

Штаб корпуса размещался в трёх землянках. Якина заперли в погребе сгоревшей усадьбы и приставили часового, наказав очень внимательно охранять арестованного.

Утром контрразведчики узнали, что в бригаде полковника Леонова на самом деле есть Павел Никитин. Только он не сержант, а лейтенант, командует взводом разведки. При допросе Якин упоминал ещё рядовых разведчиков Зобнина и Куличенко. И уверял, что Куличенко вместе с Никитиным давали ему, Якину, рекомендацию для вступления кандидатом в члены партии. Оказалось, и Зобнин числится во взводе разведки, и Куличенко, но они не рядовые, а сержанты, командуют отделениями.