Я ему говорю: "Перестань, ну что такое булавка? ну, воткнёшь" - ! уговариваю. - Положил он булавку. И опять ходит. Знаю, что на уме у него ищет что-то, чем бы больно уколоть меня. Подошёл он к столу - а на столе моя рукопись! - да спичкой и поджёг. Не велика, - думаю, - беда, скоро не сгорит! А сам рукой так - и огонь погас. И тут я заметил, что около стола наложены кипы бумаг, смоченные горючей жидкостью. И понимаю, не в рукописи дело, а метил он в эту кипу: перекинет огонь и вспыхнет. А вот и не удалось! Скучный он бродит и такие у него мутные глаза - ищет.

Взял золотое перо - "Ну зачем?" - говорю.

А он как не слышит - он меня за руки: и всадил перо мне в палец.

II

Ёлку не разбирали, стоит не осыпается.

На Рождество у нас было много гостей: Сологуб, Замятин, Пришвин, Добронравов, Петров-Водкин. Достали хлеба - на всех хватило.

Сегодня в газетах об убийстве Шингарёва и Кокошкина:

"- когда они явились в палату, где лежал Ф.Ф. Кокошкин, Кокошкин проснулся и, увидев, что на него нападают, закричал: "Братцы, что вы делаете?!"

Долго разговаривал с Блоком по телефону: он слышит "музыку" во всей этой метели, пробует писать и написал что-то.

"Надо идти против себя!"

После Блока говорил с С.Д. Мстиславским о Пришвине.

- Пришвина так же грешно в тюрьме держать, как птицу в клетке!

- судят Пришвина. И я обвиняю.

"Так что ж я такого сказал?" - не понимает Пришвин.

"Да разве не вы это сказали: "Надо их пригласить: люди они полезные в смысле сахара?"

И жалко мне его: знаю, засудят. Подхожу к Горькому - Горький плачет.

И тут же Виктор Шкловский, его тоже судят.

"А я могу десять штук сразу!" - сказал Шкловский. И вынимая из кармана картошку, немытую, сырьём стал глотать - а из него вылетает: котлы, кубы, кади, дрова, горны, горшки - огонь!

III

Сегодня необыкновенный день: немцы вступают в Россию. Проходя по Невскому, видел, как на пленного немецкого солдата бабы крестились.