Я должен был подготовить генеральского сынка-балбеса к двум осенним переэкзаменовкам. Старый помещичий дом стоял в низине. По вечерам курился вокруг холодный туман. Лягушки надрывались в окрестных болотах, и до головной боли пахло багульником. Шалые сыновья Левковича били диких уток из ружей прямо с террасы во время вечернего чая. Сам Левкович - тучный, сивоусый, злой, с вытаращенными черными глазами - весь день сидел на террасе в мягком кресле и задыхался от астмы. Изредка он хрипло кричал: - Не семья, а шайка бездельников! Кабак! Всех выгоню к чертовой тетке! Лишу наследства! Но никто не обращал внимания на его сиплые крики. Имением и домом заправляла его жена - "мадам Левкович" - еще не старая, игривая, но очень скупая женщина. Все лето она проходила в скрипучем корсете. Кроме шелопаев сыновей, у Левковича была дочь - девушка лет двадцати. Звали ее "Жанна д'Арк". С утра до ночи она носилась верхом на бешеном караковом жеребце, сидя на нем по-мужски, и разыгрывала из себя демоническую женщину. Она любила повторять, чаще всего совершенно бессмысленно, слово "презираю". Когда меня знакомили с ней, она протянула мне с коня руку и, глядя в глаза, сказала: - Презираю! Я не чаял, как вырваться из этой оголтелой семьи, и почувствовал огромное облегчение, когда наконец сел в телегу, на сено, покрытое рядном, и кучер Игнатий Лойола (в семье Левковичей всем давали исторические прозвища), а попросту Игнат, дернул за веревочные вожжи, и мы шагом поплелись в Чернобыль. Тишина, стоявшая в низкорослом полесье, встретила нас, как только мы выехали за ворота усадьбы. В Чернобыль мы притащились только к закату и заночевали на постоялом дворе. Пароход запаздывал. Постоялый двор держал пожилой еврей по фамилии Кушер. Он уложил меня спать в маленьком зальце с портретами предков седобородых старцев в шелковых ермолках и старух в париках и черных кружевных шалях. У всех старух были слезящиеся глаза. От кухонной лампочки воняло керосином.