Как только я лег на высокую, душную перину, на меня изо всех щелей тучами двинулись клопы. Я вскочил, поспешно оделся и вышел на крыльцо. Дом стоял у прибрежного песка. Тускло поблескивала Припять. На берегу штабелями лежали доски. Я сел на скамейку на крыльце и поднял воротник гимназической шинели. Ночь была холодная. Меня знобило. На ступеньках сидело двое незнакомых людей. В темноте я их не мог разглядеть. Один курил махорку, другой сидел сгорбившись и будто спал. Со двора слышался мощный храп Игнатия Лойолы, - он лег в телеге, на сене, и я теперь завидовал ему. - Клопы? - спросил меня высоким голосом человек, куривший махорку. Я узнал его по голосу. Это был низенький хмурый еврей в калошах на босу ногу. Когда мы с Игнатием Лойолой приехали, он отворил нам ворота во двор и потребовал за это десять копеек. Я дал ему гривенник. Кушер заметил это и закричал из окна: - Марш с моего двора, голота! Тысячу раз тебе повторять! Но человек в калошах даже не оглянулся на Кушера. Он подмигнул мне и сказал: - Вы слышали? Каждый гривенник жжет ему руки. Таки он подохнет от жадности, попомните мое слово! Когда я спросил Кушера, что это за человек, он неохотно ответил: - А, Иоська! Помешанный. Ну, я понимаю - если тебе не с чего жить, то по крайности уважай людей. А не смотри на них, как царь Давид со своего трона. - За тех клопов, - сказал мне Иоська, затягиваясь, и я увидел щетину у него на щеках, - вы еще заплатите Кушеру добавочные гроши. Раз человек пробивается до богатства, он ничем не побрезгует. - Иося! - неожиданно сказал глухим и злым голосом сгорбленный человек. - За что ты загубил Христю? Второй год нету у меня сна... - Это ж надо, Никифор, не иметь ни капли разума, чтобы говорить такие поганые слова!-сердито воскликнул Иося. - Я ее загубил?! Пойдите до вашего святого отца Михаила и спросите, кто ее загубил. Или до исправника Сухаренки. - Доня моя! -сказал с отчаянием Никифор. - Закатилось мое солнце по-за болотами на веки вечные. - Хватит! - прикрикнул на него Иося.