Я не был собой; вернее, одновременно я был в гавани Лисса и здесь, так что должен был отделить прошлое от настоящего вразумляющим глотком вина, подобного которому не пробовал никогда. В это время пришел угловатый человек с сдавленным лицом и вздернутым носом, в переднике. Он положил на кровать пачку вещей и спросил Тома: - Ему, что ли? Том не удостоил его ответом, а взяв платье, передал мне, сказав, чтобы я одевался. - Ты в лохмотьях, - говорил он, - вот мы тебя нарядим. Хорошенький ты сделал рейс, - прибавил Том, видя, что я опустил на тюфяк золото, которое мне было теперь некуда сунуть на себе. - Прими же приличный вид, поужинай и ложись спать, а утром можешь отправляться куда хочешь. Заключение этой речи восстановило меня в правах, а то я уже начинал думать, что из меня будут, как из глины, лепить, что им вздумается. Оба мои пестуна сели и стали смотреть, как я обнажаюсь. Растерянный, я забыл о подлой татуировке и, сняв рубашку, только успел заметить, что Том, согнув голову в бок, трудится над чем-то очень внимательно. Взглянув на мою голую руку, он провел по ней пальцем. - Ты все знаешь? - пробормотал он, озадаченный, и стал хохотать, бесстыдно воззрившись мне в лицо. - Санди! кричал он, тряся злополучную мою руку. - А знаешь ли ты, что ты парень с гвоздем?! Вот ловко! Джон, взгляни сюда, тут ведь написано бесстыднейшим образом: "Я все знаю"! Я стоял, прижимая к груди рубашку, полуголый, и был так взбешен, что крики и хохот пестунов моих привлекли кучу народа и давно уже шли взаимные, горячие объяснения - "в чем дело", - а я только поворачивался, взглядом разя насмешников: человек десять набилось в комнату. Стоял гам: "Вот этот! Все знает! Покажите-ка ваш диплом, молодой человек". - "Как варят соус тортю?" - "Эй, эй, что у меня в руке?" - "Слушай, моряк, любит ли Тильда Джона?" - "Ваше образование, объясните течение звезд и прочие планеты!" - Наконец, какая-то замызганная девчонка с черным, как у воробья, носом, положила меня на обе лопатки, пропищав: - "Папочка, не знаешь ты, сколько трижды три?" Я подвержен гневу, и если гнев взорвал мою голову, не много надо, чтобы, забыв все, я рванулся в кипящей тьме неистового порыва дробить и бить что попало.