- Чего ты зубы-то показываешь прежде времени, Матюшка? Не больно велик в перьях-то...

- Скоро вода тронется, Андрон Евстратыч, так не больно страшно, ответил Матюшка. - Сказывают, Кедровская дача на волю выходит... Вот делай заявку, а я местечко тебе укажу.

- Молоко на губах не обсохло учить-то меня, - ответил Кишкин. - Не сказывай, а спрашивай...

- Это верно, - подтвердил Турка. - У Андрона Евстратыча на золото рука легкая. Про Кедровскую-то ничего не слыхать, Андрон Евстратыч?

- Не знаю ничего... А что?

- Да так... Мало ли что здря болтают. Намедни в кабаке городские хвалились...

Кишкин подсел на свалку и с час наблюдал, как работали старатели. Жаль было смотреть, как даром время убивали... Какое это золото, когда и пятнадцать долей со ста пудов песку не падает. Так, бьется народ, потому что деваться некуда, а пить-есть надо. Выждав минутку, Кишкин поманил старого Турку и сделал ему таинственный знак. Старик отвернулся, для видимости покопался и пошабашил.

- Ты куда наклался? - спрашивал его Кишкин самым невинным образом.

- А в Фотьянку, домой... Поясницу разломило, да и дело по домашности тоже есть, а здесь и без меня управятся.

- Ну, так возьми меня с собой: мне тоже надо на Фотьянку, - проговорил Кишкин, поднимаясь. - Прощайте, братцы...

Дорога шла сначала бортом россыпи, а потом мелким лесом. Фотьянка залегла двумя сотнями своих почерневших избенок на низменном левом берегу Балчуговки, прижатой здесь Ульяновым кряжем. Кругом деревни рос сплошной лес, - ни пашен, ни выгона. Издали Фотьянка производила невеселое впечатление, которое усиливалось вблизи. Старинная постройка сказывалась тем, что дома были расставлены как попало, как строились по лесным дебрям. К реке выдвигался песчаный мысок, и на нем красовался, конечно, кабак. Турка и Кишкин, по молчаливому соглашению, повернули прямо к нему. У кабацкого крыльца сидели те особенные люди, которые лучше кабака не находят места. Двое или трое узнали Кишкина и сняли рваные шапки.