Белобрысый троюродный Юркин заступник наказывал пацанят чрезвычайно умеючи. Конкретных фингалов и ссадин на лице жертвы не оставлял. Просто на следующий день наказанная физиономия становилась сдобно пухленькой, вдобавок с сиреневым глазурным отливом. В общем, такая смешная, что обладатель этого чудного кондитерского портрета сам пытался мужественно лыбиться, лупясь в подзаляпанное зеркало в умывальной комнате.

А уж фальшивый племяш, Юрка-ехида, прямо от счастья покатывался, хлопал себя по надутым весельем щекам, и звук, который у него получался изо рта, живо напоминал наш интернатский сортир по утрам, потому что приближенные обожатели Юрки вытворяли с собственными щеками подобный же фокус, изощряясь, друг перед дружкой в резвости и продолжительности звучного дребезжания.

Меня подобные самодеятельные духовые оркестры на фоне отбитой до синюшной глянцевитости физиономии одноклассника почему-то не очень радовали. Хотя иной раз мои детские губы и раздвигались в некой улыбчивости. Но такой кислой и совершенно не аппетитной. Одним словом, не убедительной, и совсем не верноподданнической.

По правде сказать, мне всегда остро хотелось набить морду феодалу-фискалу Юрке Стенькину, но нужен был законный повод. Личная, так сказать, обида. Иначе бы меня пацаны не поняли. То есть совершенно не оценили, не восприняли моей странной добродетели, моей добровольной роли защитника угнетенных и забижаемых. Не дошло бы до большинства пацанов, я уж не говорю об оргвыводах воспитательного педагогического корпуса, непременно бы учинившего допрос: откуда синяки и шишки?!

Но все равно, моя угрюмоватая, малоаппетитная мина мешала Юрке Стенькину до конца наслаждаться жизнью, упиваться своим ничтожным могуществом.

Как я понимал, Юрке тоже не доставало законного повода для беспокойства своего бело-линялого родственника-экзекутора, Потому, как это ни странно, дядька Владимир со всей ответственной серьезностью исполнял свои палаческие обязанности. С непременной прелюдией экзекуции.