- Пашка-а, а за тобой-то три перышка-а, а, значит, ты мой ра-аб. А, значит, свой полдник жракать, не имеешь права, запомни, и заруби на носу!

На этом противном месте я взял и перестал участвовать в героическом сне. Мой преинтересный сон сразу пропал. Хотя мне, честное октябрятское, чудилось: я ведь только-только заснул...

А вместо классного сна, совсем наяву противная рожа Стенькина, его ехидные глаза, опухшие от природы, - прямо настоящие китаезные. Он говорил, что глаза у него, как у батьки - специальные охотничьи. И он глядел этими нахальными батькиными глазами не моргая на меня, и специально противно гнусавил:

- Ты помни-помни! Ты мой полдник не вздумай лопать! А то получишь по закону... Не думай, я помню!

И мне в эту противную просыпалку очень думалось врезать ему по сопатке! Чтоб знал, как толкаться до утренней побудки. И никакой я ему не раб! И за что его выбрали в командиры разведчиков с такой гадской рожей и голосом совсем не командирским?

Впрочем, этот вредный парнишка для некоторых пацанов являлся взаправдашним силачом, потому что он всегда был ехидным до последней степени. Его мерзкие насмешки не знали ни приличий, ни границ.

Но главное, - Юрка подкармливал чужими завтраками, полдниками, праздничными, выигранными и, наверное, собственными конфетками и пирожными жердинистого восьмиклассника Володьку.

Юрка без зазрения совести врал, что Володька его троюродный дядька. Володька абсолютно на Юрку не походил. У Володьки, вместо черного прилизанного чубчика "племяша", вечно топорщатся соломенные сальные метелки. И потом у Володьки навыкате бесцветные щучьи глаза.

Вообще глаза у присочиненного родственничка очень замечательные. Они медленно и странно начинали очеловечиваться, когда Володькина левая длиннющая рука цепко придерживала за форменный воротник очередного дуралея и простофилю - очередного Юркиного раба, надерзившего или еще как-нибудь провинившегося, - а свободная разлапистая ладошка без специальной злости припечатывалась к подвывающему лику малолетнего невольника.