Николай поднял холодные руки девушки и стал греть их в своих ладонях. Она сунула их ему в рукава.

- Ты же говорила, что не любишь лирики. Почему?

- Так, не знаю... Нет, знаю: поэзия должна поднимать, заряжать. "Эй, кто там шагает правой? Левой! Левой!.."

Вынув руки из рукавов Николая, отодвинувшись от него, девушка, озорно блеснув глазами, вполголоса запела:

То не тучи грозовые - облака

По-над Тереком за кручей залегли.

Кличут трубы молодого казака,

Пыль седая стала облаком вдали...

Голос ее точно раздвинул предутреннюю тишину леса, и столько в нем было юного, сверкающего задора, бурлящей молодости и веры во все лучшее на земле, что песня сразу захватила партизана, и вдвоем, улыбаясь, весело переглядываясь, они тихонько пели куплет за куплетом.

- Вот песня! Под такую хорошо идти... Ты помнишь, Николай, как тогда по болоту с песнями шли, а? Это поэзия!.. Нужно, чтоб каждая строчка пелась, строила, стреляла, а что это: розы - грезы, родная - золотая... Но о березке это ловко. О березке сероглазой... Ты что-нибудь еще из Щипачева помнишь?

Николай, грея своим дыханием Мусины руки, отрицательно покачал головой:

- Ничего. У меня память скверная. Я и это не помнил, но тут как-то само на ум пришло. Он хорошо пишет, Щипачев, но ты права - очень просто... А вот у Тютчева-постой, постой... Эх, забыл! Ты читала Тютчева? Вот мастер-то! В каждой строчке мастерство...

- А по-моему, настоящее мастерство - это когда его вовсе и не чувствуешь. Да, да, что ты думаешь? Вот чистый воздух - дышишь и не замечаешь, что он хороший. Просто хочется глубже дышать. А когда запах, приятный или плохой, - это уже не то...

Помолчали. Вдруг Муся прыснула со смеху.

- Ты что? - настороженно спросил Николай и даже отодвинулся от нее.

- А вот сказать нашим девчонкам в банке, о чем мы сейчас разговариваем. Партизаны, перед походом... Не поверят, слово даю.