— Ну да… Я было подумал из города Кишинёва, — и добавил, почесав ногтями блестящий затылок, — а обратно, у вашу Тору, не тянет вернуться?

— Наверное тянет…

В конце рабочего дня, дед собирал со столов все инструменты, протирал их специальной бархатной тряпочкой, иногда смазывал машинным маслом и складывал в большой ящик, светлого, некогда полированного дерева. Ящик состоял из нескольких съёмных ярусов, где для каждого инструмента имелась своя ложбинка. Инструменты были предметом любви и гордости дедушки. Иногда ему просто нравилось держать их в руках, в такие минуты его взгляд замерев, упирался в видимую только им одним точку, в седой бороде блуждала добродушная улыбка. Казалось он вспоминает что-то дорогое и очень приятное…

Ювелирная лавка примыкала к дому, где жила вся семья. По пятницам, после обеда, Захара отправляли в пекарню Гройса за халой, дед и папа приходили домой пораньше, переодевались в субботние сюртуки и шли в синагогу. За ними шагал Захар, держа за руку маму. Домой возвращались поздно, мама зажигала свечи, дед ломал халу, отец разливал вино, все неспешно ужинали. Потом дед рассказывал, как в 1898 году, со старшим братом Яковом, они путешествовали в Палестину, как добрались до Турции пароходом, затем брели пешком, как настоящие дервиши, через Сирийское Королевство, как полумёртвыми их нашли в пустыне бедуины, как в самом конце их длинного путешествия, они всё-таки узнали… У Захара никак не получалось дослушать историю до конца. Под монотонный голос деда его веки тяжелели и он засыпал, положив голову на колени матери.

В первую же бомбёжку погибли родители и дедушка. Немецкая авиабомба угодила в дом, когда Захар сломя голову нёсся из пекарни, прижимая к груди тёплую халу. После бомбёжки, уютный зелёный городок, превратился в руины. Со стороны почти полностью разрушенного костёла, разносился мрачный колокольный звон.