В воздухе лениво парили крупные хлопья седого пепла. Из разбитой колонки под напором текла вода, собираясь в ручей, она смывала с брусчатки обгорелые головешки и несла их вдоль тротуара. Между развалинами бродили подавленные горем и страхом люди, Захар сидел на груде камней, что осталась от дома и мастерской. На его потемневшем от копоти лице, блестели крупные слёзы. Он медленно встал, прошёл между дымящимися досками к чудом уцелевшему обеденному столу и положил на него остывшую халу. Потом он будто в забытье кружил вокруг того, что раньше было его домом. На пепелище тлела искорёженная вывеска — всё что осталось от артели. От высокой температуры жестяные буквы деформировались, а краска с них и вовсе слезла.

Ноги сами по себе вывели его к синагоге, где толпилось к удивлению много народа. Люди жались к этому вросшему стенами в землю ветхому зданию, будто оно могло защитить их от неизвестного будущего. После бомбёжки осыпалась штукатурка, из под неё гордо сверкала остатками позолоты, замурованная по указанию Пацюка, Звезда Давида. Земля вокруг была усыпана осколками стекла в которых беспечно резвились солнечные лучики. У самой двери на верхней ступеньке, в мятом отцовском таллесе, сгорбившись стоял сын раввина Зимберга, тот самый, что когда-то спас Тору. Вполголоса, едва шевеля обветренными губами, он пел «Ерушалайм спаси своих детей». Потом он толковал людям, что в Талмуде сказано, как щит в форме шестиугольной звезды, которым владел Царь Давид, множество раз спасал от врагов, да спасёт он и его детей, амен…

Солнце медленно пряталось за стенами синагоги, что бы на другой стороне земли взойти над Иерусалимскими Холмами. К концу дня толпа вытолкнула Захара на перрон разрушенного вокзала, где шла посадка на поезд. Состав был забит до предела, даже на крыше сидели люди с мешками и баулами. Мальчик стоял и равнодушно смотрел, как десяток мужчин расталкивая локтями друга, пытаются влезть в переполненный вагон. Вдруг прямо напротив него остановился огромный милиционер: