Без четверти двенадцать он спустился вниз, сознавая, что одет отвратительно и во все мятое, — а больше ничего и не было. Ему вполне хватало пятнадцати минут, чтобы доехать до работы. В лифте, привычно погрузив руку в карман брюк, он не обнаружил связки ключей от автомобиля, после чего понял, что автомобиля на стоянке тоже не увидит. А какой автобус мог довезти его до треста (и ходили ли вообще до него автобусы?) Чеботарев не знал.

Сергей Степанович начинал делать то, что терпеть не может ни один чиновник, ни одного советского или постсоветского ведомства — жить на одну зарплату, которую он пока еще, к тому же, не получил. Он стоял во дворе, перед подъездом своего дома. Его глазам открывался совершенно новый мир, а ему хотелось плакать.

— Ты, Чеботарев, с ума свернулся, что ли? — рычал Лев Семенович на своего подчиненного, — ты знаешь, который час? Почти пять! Тебя в двенадцать ждали!

— Машина сломалась, — скорее проблеял, чем выговорил Сергей Степанович.

— А такси в городе что, тоже все переломались разом?

— Да у меня… — и тут Чеботарев поймал себя на мысли, что признаваться в полном безденежии перед тем, как собираешься просить в долг, все же не стоит — стопроцентно потом откажут. — Не сообразил.

— Ты не болен ли часом, Чеботарев? С головой все в порядке? Хочешь, чтобы весь наш трест на крестах распяли? Или ответственности испугался? Я ж обо всем договорился, люди за деньгами приехали — и на тебе фортель… Они два часа в моем кабинете проторчали, я тебе звоню — как в могилу. Хочешь, чтобы весь наш трест на крестах распяли?

— Не распнут же, Лев Семенович.