— Я сплю, — пробормотал он.

Гжесь сел на кровать и принялся расшнуровывать ботинки.

— Как это ты спишь? — рассердился он. — Я же вижу, что не спишь… И еще врешь вдобавок.

В другое время Лукаш, задетый таким образом за живое, тут же предпринял бы против брата действия оборонительно-наступательного характера. Но так как все такого рода операции, безусловно, требуют открытых глаз, он не принял боя, сделав вид, будто сказанное не имеет к нему никакого касательства.

И быть может, Гжесь, занятый развязыванием шнурков, сам прекратил бы допрос, если бы в коридоре, со стороны ванной, не послышались шаги матери.

— Мама! — тотчас позвал Гжесь.

Мать, конечно, заглянула в комнату. Она была еще в пальто, — наверно, только что вернулась.

— Что случилось? — спросила она. — Чего ты кричишь?

— Лукаш не спит, — объяснил Гжесь.

Когда мать подошла к постели Лукаша, Гжесь, уже разутый, тоже оказался возле.

— У него, должно быть, жар, — сказал он. — Видишь, какие красные уши.

Мать внимательно посмотрела на Лукаша, потрогала руками его лоб.

— Горячий? — спросил Гжесь, стягивая через голову свитер.

Мать не нашла, чтоб у Лукаша лоб был теплей обычного.

— Но уши красные, — сказал Гжесь.

Мать, наклонившись над Лукашем, поправила сбившееся одеяло.

— У тебя ничего не болит, сынок?

Лукаш покачал головой.

— А почему не спишь?

— Я сплю, — сонно пробормотал он.

— Врет! — объявил Гжесь, снимая штаны. — Когда я вошел в комнату, у него сна — ни в одном глазу. И уши красные.

Мать еще раз склонилась над Лукашем, поцеловала его в лоб.

— Спи, сынок, поздно уже.

Потом повернулась к Гжесю.

— Погаси верхний свет, Гжесь, Лукаш сразу заснет.

Но в этот момент она, видимо, что-то заметила, так как Лукаш услышал ее короткое и полное упрека восклицание: