Когда падре Мендоса застал их держащимися за руки, он решил, что пленница вполне здорова и ее пора предать суду. Меньше всего на свете священнику хотелось казнить кого бы то ни было, он даже не знал, как это делается, но падре отвечал за безопасность миссии и своих неофитов; а эта женщина как-никак послужила причиной нескольких смертей. Он нехотя напомнил капитану, что в Испании наказанием за такой мятеж была гаррота, омерзительный способ казни, когда приговоренного душили железным обручем.

— Мы не в Испании, — ответил де ла Вега, содрогнувшись.

— Полагаю, капитан, ты согласишься, что, пока эта женщина жива, все мы в опасности, ведь она снова будет подстрекать племена к восстанию. Никакой гарроты, это было бы уж слишком, но, как ни жаль, мы должны ее повесить, другого выхода нет.

— Эта женщина метиска, падре, в ней течет испанская кровь. В вашей юрисдикции находятся только индейцы, но не она. Только губернатор Верхней Калифорнии может осудить ее, — отвечал капитан.

Падре Мендоса, для которого убийство ближнего было бы слишком тяжким грехом, немедленно ухватился за этот аргумент. Де ла Вега заявил, что лично отправится в Монтеррей, чтобы Педро Фахес решил судьбу Тойпурнии, и миссионер вздохнул с облегчением.

Алехандро де ла Вега доехал до Монтеррея куда быстрее, чем обычно требовалось верховому, ведь он хотел поскорее выполнить свой долг и к тому же был вынужден избегать восставших индейцев. Капитан ехал один, галопом, по дороге останавливаясь в миссиях, чтобы сменить коня и поспать несколько часов. Он не раз ездил этой дорогой и хорошо знал ее, но не уставал удивляться щедрой природе этих беспредельных лесов, множеству видов животных и птиц, сладким ручьям и источникам, белому песку на взморьях Тихого океана. Индейцев капитан не встретил: оставшись без вождя, они бесцельно блуждали по холмам. Де ла Вега решил, что, если предположения падре Мендосы верны и восставшие полностью утратили прежнюю решимость, им понадобятся годы, чтобы вновь подняться на борьбу.