А то - имя-отчество, строгий порядок. Собрала наших, как заорёт: "Души врагов, как голую ложь, пока свинячья моча из ушей не пойдёт! Воткнём им штыки во все чувствительные места!" Тут наши-то задумались первый раз в жизни: вести её на интересный обед, нет? Найдётся кто такой смелый - предложит ей раздеться? Нашёлся говорун Антипушка. Гулёный холостой мужик, лет двадцати пяти. Крутил издалека, да намёком высказал ей. Народ, мол, желает раздеться догола ради удовольствия летней погоды, и чтоб вы заодно... А она: "Порадовал ты моё сердце, товарищ! Хорошо, что народ понимает - как не раздеться догола, когда надо столько умного народу одеть и обуть? Разденусь и я - но когда последнего мироеда своими руками раздену!.." И перетрясла наших. Ходила с наганом по дворам, в подполы лазила. Сколько пересажала, сколько - на высылку. Людей сажать - не репку, нагинаться не надо. Никакой жалости, кричит, не знаю - а лишь бы на каждую народную слезу отобрать полтинник, у кого спрятан!.. Вишь, сколь к месту слезливый народ у ней. До чего предана коммунизму. Вот его, говорит, я знаю - ненаглядный маяк. А боле - ничего! Что юноша и девушка делают - не знала. И не хочу, дескать, даже знать. Как она в Красной Армии служила, ей там ремнём руки связали и получили боевой подъём духа. Кричали на ней: "Даёшь победу над Колчаком!" А она рыдала - потом Антипушке призналась. Рыдала и билась, и ей поставили на вид: "Колчака тебе жалко?!" Постановили просить извинения у обиженных товарищей. Простите, мол, мою слабость. Видно, есть ещё у меня снисхождение к врагу. Вперёд при этих классовых делах будет только одна суровость! Она думала, что и мужики этак же вяжут вожжами руки бабам и беспощадно делают детей. Ничего-де - всякая непреклонность на пользу коммунизму. Пусть дети рожаются готовыми красноармейцами. Сколь слёз, мол, ради нас задушено, столь причитается нам полтинников!.. Радовалась, что по ночам редкая баба кричит. Суровый народ! Некого-то и заставлять извинения просить, за слабость.