Не пожалеем себя, а силы его лишим. Только тогда и будут понятны, кто колхозное, сладкое-то крадут... Все наши станут..." И прилагает Настеньку на ласковую травку, на бережок, холит ей рукой навздрючь-копытце: мани, мол, улей-колхозничек, проказливого лазутчика. А Зоя, в одной гимнастёрке, голыми балабончиками прыгучими по травушке ёрзает. "Стойте! Чей улей главный?" - "Твой, Филимоновна". - "Как же, товарищ, ты думаешь поймать врага, если сам изменяешь нашему делу?!" Антипушка руками и развёл: "Ты же, Филимоновна, жалеешь себя..." "Ишь ты! Что тебе дороже - колхозный мёд или бабье ломанье? Посажу подлеца!" Ну, коли так... за то сесть, что не засадил - без совести надо быть! И отходит от Настеньки, обнимает Зою, балабончики гладит ядрёные, хочет её нежно положить на травушку. Она: "И всё ж таки не знаю! Не тёмное ли делаем?" Ну, Незнаниха!.. "А ты возьми крепко лазутчика - может, узнаешь..." Вот она взяла его ручкой, пожимает. "Ну, узнала чего-нибудь, моя хорошая Филимоновна?" - "Да вроде чего-то узнаю. И выпустить жалко, и впустить - сомнительно. Действительно ли ловим врага? Не дать бы партейной ошибки. А ты гладь балабончики-то, гладь..." Тут Настенька привскочила, голенькая. Погладить-де и после можно, а пока надо беззаветно отдать себя на поимку лазутчика! Что без толку держать? Чай, не безмен, а ты не продавщица. И из Зоиной ручки отняла, развёртывает Антипушку к себе, пошлёпывает его по заду: "Мы лазутчика обманем, на медок его заманим. Вишь, сторожа пьяны, сладенька без охраны... На-кось! На-кось!" Зоя и встала во весь рост. Ноги без галифе подрагивают, стройные прелесть! Балабончики поигрывают, голые, а она оттягивает на них гимнастёрку. "Поняла я теперь, - кричит, - что это не ловля, а колхозная покража! Я вам дам - сторожа пьяны. Никогда ещё не была пьяной от вида врага, а коли сейчас опьянела: у меня есть чем его накрыть..." Как толкнёт Настеньку! А Антипушку опрокинула навзничь и насела на него - ровно как на стременах опустилась на хитрое седло.