Он не знал наверняка, сколько времени прошло; он собирал воедино обрывки событий. Его посетил доктор, тот, что пользовал Денкомба и ранее. Доктор был очень предупредителен. Наученный происшествием, слуга Денкомба ходил на цыпочках. Слуга не раз говорил что-то про умного молодого джентльмена. Остальное терялось в сумерках неопределенности, если не безысходности. Сумеречность отчасти оправдывалась его долгими снами, дремотой, которая внезапно вынесла его к реальности темной комнаты и зажженной свечи.

— Вы поправитесь. Теперь-то я все о вас знаю, — произнес близкий и, как определил Денкомб, молодой голос. Встреча с доктором Хью вернулась в его сознание. Писатель был слишком подавлен, чтобы смеяться над случившимся, но интерес его к посетителю был силен.

— Конечно, я не могу пользовать вас регулярно, — у вас есть свой врач. Я говорил с ним, он отличный доктор, — продолжил доктор Хью. — Но вы должны позволить мне навещать вас на правах доброго друга. Сейчас я заглянул к вам перед тем, как отправиться спать. Ваши дела идут прекрасно, но было очень кстати, что я оказался рядом с вами на утесе. Я приду завтра рано утром. Я хочу что-нибудь сделать для вас. Вы сделали для меня так много, — молодой человек, нависая над больным, взял его руку, и бедный Денкомб, еле почувствовавший это живое пожатие, слабо ответил на него. Он испытывал нужду в этих знаках преданности — уж очень ему требовалась поддержка.

Мысль о помощи, в которой он нуждался, со всей отчетливостью сложилась той ночью, проведенной им в некой прозрачной неподвижности. Сила его мысли как будто возмещала часы ступора. Он пропал, пропал — он пропал, если только его не спасут. Он не боялся ни страдания, ни смерти, он даже не испытывал любви к жизни; но в нем таилось одно глубинное желание. В долгие тихие часы болезни он уверился, что лишь в «Зрелых годах» он воспарил; лишь в тот день он, посещенный бессловесной вереницей образов, обозрел свои владения.