— Нет, нет — мне нужно больше времени. Мне нужна другая попытка.

— Другая попытка?

— Я хочу отсрочки.

— Отсрочки? — доктор Хью эхом вторил словам Денкомба — словам, которые его поразили как гром.

— Неужели не понимаете — я хочу, что называется, «жить».

Молодой человек взял на прощание его руку; пожатие Денкомба было сильным. Они посмотрели друг на друга в упор.

— Вы будете жить, — сказал доктор Хью.

— Не бросайтесь словами. Это слишком серьезно.

— Вы должны жить! — провозгласил визитер, побледнев.

— Так-то лучше! — и, когда доктор вышел, больной рухнул с беспокойным смешком.

Весь остаток дня и всю ночь он размышлял над своим шансом. Приходил его доктор, слуга проявлял заботливость, но мысли Денкомба были прикованы к его юному наперснику. Обморок Денкомба на утесе нашел правдоподобное объяснение, и завтрашний день обещал улучшение и освобождение. При всей напряженности раздумий он оставался спокоен и безразличен. Хотя мысль, занимавшая его, и была болезненной фантазией, от этого она не казалась менее привлекательной. Ему предстало дитя нового века, искусное и пылкое; этот юноша возвеличит его, доставив ему преклонение ценителей. Этот слуга у его престола наделен ученостью нового знания и благоговением старой веры; неужели он не употребит свою науку во имя сострадания, не использует ремесло на благо своей любви? Верно ли, что он изыщет средство для бедного художника, чьему искусству отдает дань? Если нет, то участь Денкомба будет тяжела: его примет молчание, непобедимое и безраздельное. Остаток дня и следующий день он забавлялся этою тщетной мыслью. Кто сотворит для него чудо, как не юноша, сочетающий в себе такой блеск и такую страсть? Денкомб думал о волшебных сказках, сотворенных наукой, и обольщал себя чудом, которого — он забыл — на этом свете не существовало.