Он признал, что болен, иначе доктор Хью сам безошибочно определил бы это. Он зашел еще дальше, поинтересовавшись, не сможет ли получить какой-нибудь гигиенический совет от лица, предположительно сочетающего столь пылкий энтузиазм со знанием модных нынче снадобий. С его убеждениями не пристало относиться серьезно к врачу, который настолько всерьез воспринимал его, но ему нравился этот фонтанирующий современный юнец, и он уязвленно думал, что в мире, где возможны столь странные сочетания, есть еще место для его трудов. Неверно было то, в чем он пытался убедить себя в порыве самоотречения, — будто все комбинации исчерпаны. Это не так, они бесконечны, — исчерпан лишь жалкий художник.

Доктор Хью, пламенный физиолог, был пропитан духом своего времени, иными словами, он только что получил степень. Его интересы были независимы и разнообразны; он говорил как человек, всему предпочитавший литературу. Он с радостью принялся бы нанизывать изящные периоды, но природа обделила его этим умением. Лучшие места в «Зрелых годах» поразили его сверх меры, и он, заручившись позволением Денкомба, зачитывал некоторые, чтобы подкрепить свои суждения. На мягком воздухе курорта доктор оживлял одиночество Денкомба; казалось, он был послан для развлечения больного. Особенно ярко доктор описывал, как недавно и как скоро в него вселил вдохновение тот единственный, кто облек плотью худые бока искусства, истощенного предрассудками. Доктор так и не собрался написать автору, его стесняла почтительность. При этом известии Денкомб сильнее, чем когда-либо, обрадовался тому, что никогда не поддавался на просьбы фотографов. Отношения с молодым визитером дарили ему роскошь общения, хотя писатель и был уверен, что на деле свобода доктора Хью в немалой степени будет зависеть от графини. Ему незамедлительно открылось, какой тип являла собой графиня и какой природы узы связывали это любопытное трио. Крупная дама, англичанка по крови, дочь прославленного баритона, чьему вкусу — но не таланту — она наследовала, была вдовой французского вельможи и владелицей всего, что осталось от отцовского изрядного состояния, назначенного ей в приданое.