Слушая жену, Буранный Едигей, так прозывался он в округе, прослужив на разъезде Боранлы-Буранный от тех дней еще, как вернулся с войны, сумрачно сидел на приставной лавке, положив тяжелые, как коряги, руки на колени. Козырек железнодорожной фуражки, изрядно замасленной и потрепанной, затенял его глаза. О чем он думал?

- Что будем делать теперь? - промолвила жена.

Едигей поднял голову, глянул на нее с горькой усмешкой.

- Что будем делать? А что делают в таких случаях! Хоронить будем.- Он привстал с места, как человек, уже принявший решение.- Ты вот что, жена, возвращайся побыстрей. А сейчас слушай меня.

- Слушаю.

- Разбуди Оспана. Не смотри, что начальник разъезда, неважно, перед смертью все равны. Скажи ему, что Казангап умер. Сорок четыре года проработал человек на одном месте. Оспан, может, тогда еще и не родился, когда Казангап начинал здесь и никакую собаку ни за какие деньги не затянуть было тогда сюда, на сарозеки. Сколько поездов прошло тут на веку его - волос не хватит на голове... Пусть он подумает. Так и скажи. И еще слушай...

- Слушаю.

- Буди всех подряд. Стучи в окошки. Сколько нас тут народу - восемь домов, по пальцам перечесть... Всех подними на ноги. Никто не должен спать сегодня, когда умер такой человек. Всех подними на ноги.

- А если ругаться начнут?

- Наше дело известить каждого, а там пусть ругаются. Скажи, что я велел будить. Надо совесть иметь. Постой!

- Что еще?

- Забеги вначале к дежурному, сегодня Шаймерден сидит диспетчером, передай ему, что и как, и скажи, пусть подумает, как быть. Может, найдет мне замену на этот раз. Если что, пусть даст знать. Ты поняла меня, так и скажи!

- Скажу, скажу,- отвечала Укубала, а потом спохватилась, как бы вспомнив вдруг о самом главном, непростительно забытом ею.- А дети-то его! Вот те на! Надо же им первым долгом весть послать, а то как же? Отец умер...