- Извините... Кирилл Мефодьевич...? - наконец, неуверенно, не то спрашивая, не то уже извиняясь за ошибку, произнес я.

- Да. Я Вас помню, - равнодушно, без тени каких-либо чувств отозвался старик и замолчал.

Я вглядывался в его безжизненное лицо, тщетно пытаясь отыскать в нем знакомые черты всегда немного возбужденного, подвижного Валевского. Все, буквально все в этом человеке мне было незнакомо - начиная от сгорбленной фигуры, неподвижного лица, монотонного голоса и кончая нищенской, неухоженной одеждой.

- Кирилл Мефодьевич...

Внезапно морщинки на лице старика задвигались, складываясь в некое подобие улыбки. Он отступил на шаг, зачем-то поднял правую руку, неуверенно пошевелил пальцами, видимо, пытаясь удержать в сознании ускользающие тени мыслей, и тут же его лицо вновь стало безмятежно спокойным. Этого слабого движения чувств оказалось достаточно, чтобы я узнал Валевского. Конечно, это был он. Воспоминания того далекого лета, обрастая все новыми и новыми подробностями, разом закружились в моей голове. Тут же рядом с ними родились боль, страх, какой-то мифический ужас перед угрозой возвращения старой болезни. Я заплакал, кажется...Обрывки бессмысленных фраз, мраморное лицо Валевского, оттеняемое темно-зеленой толщей листьев, пронзительные вскрики какой-то птицы...

Прошло три дня. Все это время я жил в другом измерении: машинально ел, пил, спал... А может - день-два и не ел, и не спал вовсе. Окружающий мир с его бесконечными заботами и суетой не существовал. По крайней мере, в памяти отсутствуют какие-либо внешние впечатления тех дней.

Утро сегодняшнего дня - утро моего воскрешения.

Сейчас полдень. Я сижу на мягком стуле за небольшим письменным столом в своей комнате. В открытую форточку, теснясь и толкаясь, влетают звуки улицы - шумы автомобильных моторов, скрипы тормозов перед светофором, какое-то устойчивое металлическое дребезжание, чей-то кашель, смех...

Ах, нет! Все это мелко, несущественно.