( Да что же?! ( не выдержал отец Владимир.

( Это было зеркало, ( сказал я.

( Да, это было зеркало. И знаешь, что это означает? Женщина на рельсах не была фантомом, о котором ты говорил. Фантом мог создать только младенец. Но только созданный им фантом матери не мог воздействовать на машиниста. Откуда этот младенец мог знать, что на свете есть какие--то там поезда и машинисты? Весь его мир был заключен в матери. Я допускаю, что мать, вернее созданный им фантом матери, мог склониться к нему, приласкать его в последние минуты жизни, но эта мать направилась навстречу поезду и остановила его. Это не фантом... ( ему стало тяжело говорить. ( Это человек, только умерший. Это его душа, может быть.

( Господь послал младенцу ангела! ( повторил отец Владимир.

( Знаете, батюшка, ( сказал Борис, откидываясь на спинку кресла и усмехаясь. ( То у вас бесовское наваждение, то ангел...

Мы отступились от него. Признаться, мысли о Кате, так стремительно вошедшей в мою жизнь и так же стремительно покинувшей нас, меня занимали больше, чем мысли о Борисе. Я старался погрузиться в работу с головой, поскольку малейшее расслабление снова возвращало меня к тому дождю, заднему сиденью машины, к зажигалке в ее тонких пальцах, к ее сладким от вина губам. Все теперь имело объяснение ( ее немногословность, фраза: "Господи, как я не хочу чтобы все это кончалось", ее реакция на мои слова о доме и окне с цветами. Как еще она могла реагировать на эту весну, на чувства двух влюбленных в нее мужчин, зная, что ее дни сочтены?

При всем желании заключить Бориса в братские объятия, выплакаться и выговориться, я не мог преодолеть возникшую между нами стену отчуждения. Он явно избегал встреч с нами. Отец Владимир сообщал мне каждый вечер, что Борис стал совершенно таинственно исчезать из дому. Возвращаясь с работы, я не всегда знал, сидит ли он у себя в мастерской. Однажды я, наконец, решил зайти к нему. На мой стук никто не ответил. Я толкнул дверь.