Дома я устало застелил постель, вымыл посуду. Затем налил виски, поставил пластинку Джона Колтрейна на проигрыватель и заходил по комнате как в сумрачном забытьи, бессмысленно поправляя картины на стене, переставляя с места на место безделушки. Я остановился перед небольшой зеркальной коробочкой, где хранилась бронзовая медаль, завоеванная мною на Олимпийских играх в Монреале. Глядя на нее, я старался вспомнить прилив сил, испытанный там, свою уверенность, что теперь в жизни у меня все всегда будет в порядке. В зеркале я увидел худое лицо, светлые волосы, торчащие спутанными прядями над узкими скулами, впалые щеки и глубоко провалившиеся глаза, под которыми набрякли мешки. Это было лицо не олимпийского чемпиона, а человека, ставшего причиной смерти своего брата, некой личности, чья профессиональная пригодность теперь находилась под сомнением.

— Да! — сказал я. Отражение в зеркале нисколько не походило на Чарли Эгаттера, каким его знали читатели «Яхтсмена» или зрители программ Би-би-си, посвященных парусному спорту. Тот Эгаттер — и так было на самом деле — выглядел загорелым подтянутым оптимистом. А серые пессимисты, подобные тому, сегодняшнему, в зеркале, не могут рассчитывать на успешную карьеру.