— Да! — сказал я снова. Я выключил стереопроигрыватель, вылил остатки виски в раковину и принял душ. Затем вывел «БМВ» из гаража и поехал прочь от побережья, оставляя за собой ржавую пыль.

До дороги А303 двенадцать миль, а там недалеко окраины Лондона.

По пути я позвонил в госпиталь. Мне сказали, что Генри в сознании и способен разговаривать. Пока я пробивался на «БМВ» сквозь поток машин, я старался не думать о том, что он может сказать. Я знал, что Генри меня не любит, и, признаться, он мне тоже не слишком нравился. Он всегда стремился создать впечатление, будто мир построен исключительно для его нужд, а окружающие существуют только для того, чтобы выполнять его распоряжения или оказываться побежденными в конкуренции с ним. Я не встречал другого такого человека, который бы так отчаянно нуждался в победах, как Генри. Он был то груб, то покровительственен по отношению к Чифи, а к Хьюго относился так, будто тот был его изобретением.

Ровно в два часа я прибыл в госпиталь «Стоук-Мандевиль». С тревогой шел я за бойкой сестрой по солнечным коридорам, покрытым зеленым линолеумом.

— Думаю, он будет рад увидеть вас, — сказала она. — Но даю вам на свидание не больше пяти минут.

Генри лежал в отдельной палате. Лицо выглядело крупным и красным на фоне подушки и гипсовой повязки, покрывавшей верх туловища. Мои глаза скользнули по возвышающейся под одеялом нижней части тела. Обычно в теле чувствуется какое-то напряжение. У Генри оно отсутствовало. Только глаза двигались, затуманенные и налитые кровью.

— Генри, я пришел, чтобы сказать, как я сожалею...

— Благодарю, — произнес он невнятно.

— Что произошло?

— Я стукнулся головой. Не мог пошевелиться. — Он явно был одурманен лекарствами. Видимо, в госпитале ему не рассказали всего.

— Гонки, — сказал я. — Можешь ты говорить об этом?