Все это было позже, а настоящую муку он испытал еще до Евпатории.

Жил у нас во дворе некто Коля Фаронкин, сверстник-ровесник, наш замоскворецкий пацан с ранней наколкой на прочной груди, с довольно-таки лихими замашками, с жесткой волей, не отграненной разумом.

Он любил поиздеваться над Серегой.

Я дрался с Фаронкиным до крови — за Серегу.

Колька залез однажды, обхватывая ствол ногами и подтягиваясь на сильных руках, на тополь, что стоял у скамейки, и сверху окликнул:

— Серега!

— Чего тебе? — спросил Серега.

— Лезь сюда, урод. Тут веселей, чем на скамье лежать!

Серега молчал.

— Слышь, ты, грамотей, а ты на бабу залезешь, когда вырастешь? Трудно будет — обращайся. Я помогу. Бабе твоей.

Я ждал Кольку внизу. Серега говорил мне: не связывайся с животным.

Колька слазил с тополя, мы кидались друг на друга.

Он был посильнее меня, но это ровно ничего не значило, потому что я его ненавидел, а он меня недооценивал.

Когда мы делились на команды, чтоб погонять мяч во дворе, Колька говорил погромче: “Серега, центральным нападающим будешь нынче!”

Однажды он, когда не было свидетелей, увез Серегу на трамвае, оставил его на последней глухой остановке, глумливо наказав побираться на новые костыли.

— С костылями будешь — тебе девки не откажут.

Из-за этих издевательств над Серегой, публичных и тайных, к нему как-то незаметно приклеилась кличка Фашист.

Серега его первым так назвал.

Я вторым. Я прокричал ему в рожу это слово, когда он в очередной раз затеял судачить про девок, как с ними инвалидам неудобно справляться. Советовал Сереге подручными средствами обходиться.