- Придирайся, - огрызнулся Рональд, хватая со стола у своей тарелки пакет с бутербродами. - Вечно придираются, придираются, придираются...

- А ну замолчи, чертенок, - прикрикнула мать и пригрозила ему разливательной ложкой. - Замолчи и отправляйся на работу.

Рональд сунул за пазуху пакет с бутербродами и стал выбираться к двери. Он поднялся, нахмурившись, встал к ним спиной, долго возился с задвижкой, пока наконец не распахнул дверь. Завеса мелкого дождя заполоскалась перед ним покрывалом из жидкого кружева.

- Только и знаете, что придираться, - сказал он, шагнул в посеревшую уже темноту и хлопнул за собой дверью.

- Просто не знаю, что с ним будет, - сказала мать, смахивая с лица прядь волос. На лбу остался след от руки, вымазанной в овсянке. - Отец ваш совсем плох, и Каролина не сегодня-завтра разрешится. А ему все трын-трава.

- Да ничего, Ронни хороший парень, - сказал Чарли. - Он еще исправится, ма, вот увидишь. - Он улыбнулся ей. - Ну, ладно, пойду взгляну, как там сегодня наш старик.

Он прошел за занавеску в другую комнату. Пламя свечного огарка, дрожавшего от сквозняка на хромом комоде, накренившемся на неровном полу, бросало неверный свет на убогую обстановку. На широкой, прогнувшейся, дребезжащей от каждого движения кровати из-под вороха старого тряпья виднелась голова старшего Паулса. Огарок высвечивал белки его глаз и отражался в медном шарике на спинке кровати.

Когда-то, очень давно, папаша Паулс был сильным, высоким мужчиной, но теперь от него остался один скелет, детский рисунок человечка. Его темное лицо бороздили следы от схваток с нуждой и болезнью, высохшее и опустошенное лицо, череп, обтянутый тонкой кожей, чудовищная маска, грубо и наспех вырезанная из куска коричневого, в глубоких трещинах дерева. Костлявые колени вздымались под одеялом двумя острыми горными пиками и подергивались, будто горы било землетрясением; и весь он дрожал мелкой дрожью от лихорадки и сквозняка, тянувшего из щелей и старых дыр от гвоздей, которыми были испещрены стены. Ввалившийся беззубый рот был открыт, а впалая грудь клокотала и посвистывала, будто чайник на огне. Старик весь дергался, как страшная заводная игрушка.