Кухня, как и весь дом, была маленькой и тесной, и перемещались в ней с осторожностью, по очереди, чтобы разойтись и не столкнуть чего. Скамейка и несколько ящиков, таких, чтобы они могли свободно задвигаться под стол, служили сиденьями, а по стенам висели закопченные сковороды и кастрюли. Стены были из старого рифленого железа, изнутри кое-как выкрашенного. Они держались на деревянных подпорках, наворованных или принесенных со свалки. За дверью висел старый календарь с изображением веснушчатого голубоглазого мальчика с золотыми кудряшками, ласкающего неизвестной породы щенка со счастливой собачьей физиономией. Картинка называлась "Приятели", но подпись вместе с названием мебельного магазина, выпустившего календарь, была замазана коричневой краской. Потолок из листьев картона разбух и провис, и, чтобы не задеть его, мужчинам приходилось пригибать голову. Он был черный и заплесневел от сырости. Во всем доме стоял запах плесени, но его давно перестали замечать.

Рональд уткнулся в тарелку и мрачно поглощал свой завтрак. Свет от лампы бросал блики на его напомаженную голову. Он во многом еще был подростком, трудный возраст отражался в ожесточенном взгляде карих глаз, в презрительной ухмылке рта и в дерзкой отваге его затаенных мыслей, злобных как цепные собаки.

Чарли сказал, входя в теплую кухню и вдыхая запах горящих дров и булькавшей на огне овсяной каши:

- Доброе утро, ма. Опять потекла эта чертова крыша.

- Придется тебе ею заняться, - сказала мать, не поворачиваясь от плиты. - В нашей комнате тоже сыро. - И Рональду: - Ты бы поторапливался. Пропустишь первый автобус. - И снова Чарли: - Дом того и гляди рухнет. Не знаю, что и делать, отец-то совсем болен.

- Болен, - передразнил Рональд, выскребая из миски остатки каши и поднимаясь. - Он уж болен черт-те с каких пор.

- Ты все-таки придерживай язык, когда об отце говоришь, - оборвала его мать.

Чарли посмотрел на своего младшего брата.

- Молчал бы, если нечего сказать. Не ты этот дом строил, не ты его чинишь, не тебе и говорить.