Мы бежим к домику старшего врача. На бегу Соня упоенно шепчет мне:

— Вы сейчас у нас такое увидите! Такое!

Морозовых, мужа и жену, мы в самом деле застаем за кофе. С ними за столом — странный гость. По лицу — безусому, безбородому, никогда еще, вероятно, не бритому — подросток. Одет в солидный взрослый костюм. Тонкая, по-девичьи нежная шея болтается в слишком просторном крахмальном воротничке, как в хомуте. В моей памяти всплывают недавние еще гимназические спектакли, где мальчики в отцовских пиджаках изображали Чацкого, а мы, девочки в материнских капотах, — Марию Стюарт и Офелию… Конечно же незнакомый гость Морозовых — переодетый гимназист!

Михаил Семенович, старший врач, брюнет с лицом, утонувшим в густых усах и бороде, улыбаясь, показывает на странного гостя:

— Полюбуйтесь на этого деятеля!

Юноша необыкновенно солидно отзывается;

— Ох, любят взрослые эти слова: «сеятель», «деятель»… И всегда почему-то — «на ниве»! «Деятель на ниве»… — И, передернув плечами, добавляет: — Сейчас надо не деять-сеять, а дело делать, бороться!

В разговор вступает жена Морозова, Анастасия Григорьевна. В этой уже не молодой женщине живет какая-то неизбывная «подросточность»! Она и говорит, захлебываясь, быстро-быстро, словно боясь, что ее перебьют, сыплет словами, как мелкой речной галькой. В революционные традиции — очень смутные, романтические, преимущественно народовольческие — Анастасия Григорьевна просто влюблена! Даже коня, который возит в город колмовскую пролетку, Анастасия Григорьевна переименовала из Васьки в Варвара. Почему? Да помилуйте, Варваром звали коня, умчавшего революционера Степняка-Кравчинского после того, как он убил в Петербурге шефа жандармов Мезенцева!

Новое имя Варвар не понравилось в Колмове. Кучер Стигней ворчал:

— Варвар!.. Придумают тоже!

И в тот же вечер, крепко напившись, Стигней неутешно сокрушался и даже плакал, обнимая коня за шею: