В яме, уже отрытой метра на два в глубину, мелькает донышко суконного флотского картуза, обсыпанное глиной. Серая рубаха, выпростанная из штанов, мокро темнеет на спине. Грунт каменист, неподатлив, желтеющие стены до самого дна зияют вмятинами от вывороченных голышей. Когда лопата натыкается на очередной булыжник и начинает скоргыкать, публика заинтересованно нагибается над краем, стараясь уяснить, что за камень, велик ли и нельзя ли что-нибудь посоветовать.

– Подрой, подрой его сначала…

– Да не так, ну зачем же…

– Ничего… Не впервой, – доносится голос снизу. – Дело пустяшное.

– А нет ли лома? Ломом куда удобнее. Ломом поддеть можно.

– Мы его и так вызволим, дак… Не велик барин.

Человек в яме, польщенный вниманием, азартно поплевывает на ладони и всякий раз, налегая на лопату, как-то отчаянно хоркает горлом, разом выдыхая из себя воздух.

– Что здесь такое? – Это набегает новая партия любопытных.

– Что-то копают…

– А вы знаете, – замечает почтенного облика мужчина с доминошной коробкой в пижамном кармане, – прошлым летом я был в Керчи, и там тоже копали и нашли старинные сосуды. Говорили, что очень ценная находка.

– С монетами?

– Нет, монет не было. Просто посуда. Но ей две тысячи лет. Я сам видел: очень хорошо сохранилась.

– Да, но там был раньше греческий город.

– А тут тоже место историческое.

Камень наконец выворочен, человек поднимает его на грудь и, осыпая на себя глину, выталкивает на бруствер. Какой-то малец в голубой матросочке и с биноклем на шее (юный землепроходец) забрался на глиняную кучу и, присев на корточки, пробует заглянуть оттуда в яму.

– Вовик, Вовик! – пугается его бабушка, еще весьма сохранившаяся дама в темных очках и коротковатой юбке. – Слезь сейчас же!

– Я тоже хочу смотреть! – надувает губы Вовик.

– Не выдумывай. Ты же свалишься.