– Дак что ж тут запоминать! – смеется Савоня. – Это вот и есть Онежское! А Ладога эвон где! – Он машет рукой за корму. – Ладога к Ленинграду. Мы там в блокаду с батареей под Осинцовцем стояли! Ой и дела были!
Бутылка пошла по рукам, досталось немного и Савоне.
– За рулем много н-нельзя! – кричит ему Дима-маленький. – А то на пароход налетишь!
– А и веселый парень! – смеется в ответ Савоня и закусывает непривычное питье папироской.
– Мальчики, мальчики! – оживляется Шурочка. – У меня есть идея!
– То есть?
– Давайте напишем записку и бросим в этой бутылке в воду!
– К-какую записку?
– Как – какую? Кто-нибудь найдет и узнает, что мы здесь были.
– Фи! Кому нужна твоя записка!
– Ничего вы не понимаете! Это же интересно!
– Лучше сдать в б-буфет, – хохочет Дима-маленький.
– Что ты, Димка, все со своим буфетом? Буфет, буфет! Несчастный, помрешь, и ничего от тебя не останется.
– Брехня! – регочет Дима-маленький. – У меня зуб золотой. 3-зуб останется. Найдут и скажут, во парень был! С фиксой!
Все смеются.
– В прошлом году я была в Теберде, – говорит Рита. – Там берут с собой в горы кисти и тюбы с красками. На одном перевале вся скала исписана. Есть надписи даже тысяча восемьсот девяносто второго года. Какие-то Константин и Соня. Их ведь, наверно, давно уже и нет…
– Это что! – говорит Несветский. – Хотите хохму?
– Валяй!
– Это по Военно-Грузинской. Какой-то шутник в нише над самой дорогой пристроил человеческий череп, а под ним написал: «Я был таким, как вы, вы будете такими, как я. Счастливого пути!» Ничего, правда?
– Фу, какая мерзость! – зябко передергивает плечами Шурочка.
Слева начинает тянуться лесистый берег с белой кромкой прибоя. Сосны то подступают к самой воде, то, отдаляясь, сменяются полянами, кипящими нехоженой цветью. Дима-большой берет гитару и напевает расслабленным баском, как всегда с насмешливым оттенком:
Лодка огибает острый каменистый мыс, отделяющий большую воду от какого-то залива, и все вдруг видят на берегу под вольно разметавшейся сосной островерхую избушку, похожую на здешние часовенки.