Бах обозлился и перестал отвечать на вопросы, но вопросов больше и не было: особисты, захватив с собой арестованых, бегом бросились в тыл. Они бежали километров двенадцать, и все это время Бах пытался убедить Короля, что это НАШЕ наступление, но убедить не смог и с тех пор не испытывал к Королю никаких чувств, кроме презрения. Король тоже про него, казалось, забыл: месяца два Бах просидел в подвале, и на допросы его почти не вызывали.

Поначалу Бах ничего не подписывал, поскольку считал арест ошибкой и надеялся на то, что все образуется само собой. Потом надежды изчезли, но остались слова капитана Филина, который в подвале был признанным лидером: «Не подписываи ничего! Подпишешь — расстреляют!». А теперь и подавно: со своей жизнью Бах давно уже простился, никаких желаний у него не было, горсть пшеницы он съедал с трудом, а когда стрелок вызывал его на оправку, то слышал в ответ только вялое «А пошел ты…»: оправляться было нечем. Бах медленно умирал, или даже умер. Умирало в пеллагре его тело, с которого сухая кожа сыпалась, как перхоть. Умирали его мысли и ощущения. Поэтому Бах равнодушно смотрел и на Короля, и на его коллекцию «указок» (шомпол, вентиляторный ремень, резиновыи шланг и прочие прелести). Месяц назад Бах содрогался, видя людей, допрошенных Королем: кожа на спине и ниже у них была черная, вздувшаяся. Сейчас шомпол вряд ли добавил что-нибудь к его ощущениям.

Ввели здоровенного, чуть не вдвое выше Короля, красноармейца. Взяли его, видно, недавно: еще румянец был во всю щеку.

— Ну, — сказал Баху Король, — узнаешь своего сообщника?

Иоганн покачал головой.

— А ты, Пилипенко? — обратился Король к красноармейцу.

— Ни! — испуганно сказал Пилипенко.

— Ладно. — сказал Король и снял со стены резиновый шланг.

— Сымай штаны!

— Ни! — как-то по детски сказал Пилипенко.

— Сымай, говорю! — и Король подошел поближе.