- И, мой друг, - сказал Иван Савич, - помни, что жизнь коротка, по словам философа, и не грусти, а жуируй. Да возьми-ка мои часы столовые: они верны, - сказал Иван Савич.

- Да! а на что я их поставлю? У меня нет такого столика. Не всякому дано...

- Ты и со столиком возьми. Авдей! отнеси!

Прошло месяца два - Иван Савич всё жуировал, Анна Павловна всё вздыхала да распоряжалась свободно им и его добром. Как же иначе? И он распоряжался ею и ее добром: играл локонами, как будто своими, целовал глазки, носик и проч. Наконец продолжительные свидания начали утомлять их: то он, то она зевнет; иногда просидят с час, не говоря ни слова. Иван Савич стал зевать по окнам других квартир.

- Авдей! чей это такой славный экипаж? - спросил он однажды, глядя из своего окна на двор.

- Не могу знать.

- Узнай.

Авдей доложил через пять минут, что экипаж принадлежал знатной барыне, что во втором этаже живет.

- Какие славные лошади, как хорошо одеты люди! Она должна быть богата, Авдей?

- Не могу знать.

В другой раз он увидел, что на дворе выбивают пыль из роскошных ковров, и на вопрос, чьи они, получил в ответ от Авдея сначала - не могу знать, потом, что и ковры принадлежали знатной барыне.

- А вон эта собака? - спросил Иван Савич.

- Ее же. Чуть было давеча за ногу не укусила, проклятая!

- Вот бы туда-то попасть! - сказал Иван Савич.

Иван Савич и Анна Павловна всё дружно жили между собой и видались почти так же часто. Только изредка, как сказано, зевали, иногда даже дремали. Дремала и любовь. Горе, когда она дремлет! От дремоты недалеко до вечного сна, если не пронесется, как игривый ветерок, ревность, подозрение, препятствие и не освежит чувства, покоящегося на взаимной доверенности и безмятежном согласии любящейся четы. Впрочем, кажется, ни Иван Савич, ни Анна Павловна не заботились о том.