Банников, болезненно кривясь, стал чиркать зажигалкой, прикуривая. Ветер с силой сотрясал крышу, давил на брезентовые стены палатки — скрипел, вибрировал натянутый, как струна, шест. Сивошапка и Абашикян молчаливо и мрачно следили за выражением неприятно сморщенного лица Банникова, за Сергеем, который лежал, отвернувшись к стене.

А Сергея трясло мелкой дрожью, он сдерживал ее и никак не мог сдержать. Он, застонав, вскинулся, блестя темными сухими глазами, быстро сел на топчан, сказал предупреждающе и зло:

— Уйди отсюда… и замолчи! У меня кулаки чешутся на твою морду! Ты-то с ней что сделал, тоже все рассчитал? Как она может такую сволочь любить?

— Эх, Сережка, Сережка, — печально сказал Банников. — Ни черта ты не понял!

Тогда Абашикян, оскалясь даже, подошел к Банникову, толкнул его в плечо с несдерживаемой горячностью.

— Выйди прогуляйся! Кто просил вмешиваться в чужую жизнь?

— Выйди, выйди ко всем псам бисовым! — крикнул Сивошапка и ударил кулаком по столу так, что задребезжал, моргая, фонарь.

Сергей лег на топчан, уткнувшись щекой в подушку, затих.

А через месяц она уезжала из партии.

В ветреную сентябрьскую ночь Сергей вез Лидию Александровну на станцию. Она попросила проводить ее. Не было видно ни крупа лошади, ни звезд, ни деревьев, тайга по-осеннему текуче шумела. Они сидели на телеге, оба накрывшись одним брезентом: сухие листья — первые предвестники холодов — летели из тьмы, ударялись, скреблись в брезент, сильно дуло по ногам, и от этого было еще неуютнее, холоднее, тревожнее. Лида молчала. Молчал и Сергей в запутанном чувстве любви, жалости к ней, жестокой обиды и горького непонимания. Почему она попросила его проводить ее и почему он согласился — он не знал, не мог объяснить этого самому себе.

Потом так же молча они ждали поезда, стояли под фонарем на пустынной платформе. Ветер рвал ее плащ, заносил полы, они задевали колено Сергея. Это будто живое прикосновение Лиды сближало их, и он видел, что в маленьких ее ушах не было уже сережек, которые она надевала ради Банникова.