Да-а, глупо было вот так стоять, краснеть, держаться за руки и ждать, что правда сама по себе вырвется наружу, как искра из трамвайного провода. За время этого короткого замешательства Илмар успел убедиться в том, что фигура Анды стала еще красивей, чем раньше, плечи обрели женственную округлость, а лицо в обрамлении белокурых волос стало еще больше походить на кукольные личики, которые он видел в витринах магазинов детских игрушек. Это было одновременно приятно и неприятно. Приятно потому, что перемены тебя не разочаровывают и еще потому, что эта кукольная красивость безупречна, можно даже сказать, что в ней проявляется стиль. Неприятно же от того, что эта красота — бело-розово младенческая, хотя ты прекрасно знаешь, что Анда далеко не дитя, что и служит поводом для мыслей о несовместимости противоположностей, о чем-то ненастоящем, фальшивом. В ней было что-то от картины, написанной чересчур чистыми тонами: если уж белое, то ярко-белое, если голубое, то ясно-голубое, и так далее. Этакая очаровательная литографическая красивость.

Что думала Анда о переменах в нем, этого он знать не мог. На три сантиметра длинней он стал, набрал вес в количестве семи килограммов и научился иногда вместо улыбки употреблять ухмылку. Три года океанских плаваний поубавили граций и легкости ловкого конькобежца. Голос у него огрубел, от ходьбы по наклонной в бурю палубе он привык стоять, расставив ноги. Но в этом, наверно, не было ничего особенного.

Они постояли немного как бы в растерянности, несмело глядя друг на друга, затем Илмару вдруг стало смешно и он беспечно шагнул в прошлое — будь что будет! И тогда он настал, этот обрывающий сердце миг, когда руки становятся непослушными, губы ищут губы, еще и еще — и конец Андиной прическе! Лишь теперь она сообразила, что коридор не самое подходящее место для приема дорогого, долгожданного гостя.