«Постой, постой, душенька! чокнемся!»— и Лидин приблизил свой стакан к ее, дотронулся, или, как говорит он, чокнулся, выпил и смотрел на жену, любуясь, как она с расстановкою и отдыхом старалась выпить огромный стакан, до краев налитый шампанским. Она не смела и подумать не допить; ведь это было доказательство любви… Елена чувствовала себя в странном расположении духа: она смотрела без боязни на своего мужа, говорила с ним смело, громко, отдавала приказания людям, не выходя уже для этого потихоньку из комнаты, как то делала прежде, и звонила раз десять, почти без надобности. Во все продолжение такой необычной бодрости своей молодой жены Лидин сидел покойно, пил свое вино и, не показывая ни малейшего вида нетерпения, изредка говорил только: велите поскорее укладываться. «Что он долго не едет», — сказал наконец Лидин, допив последний стакан и вставая с дивана. «Кто, друг мой?» — «Атолин. Мы едем вместе, — нам в одну сторону; надобно послать за ним…» В эту минуту послышался заливной звон многих колокольчиков, и чья-то повозка с громом подкатилась к воротам… «А, вот и он!» Атолин всходит тихо, чтоб не обеспокоить опечаленную хозяйку. Яркое освещение комнат не удивляет его, ведь Лидин дома, даже и толпа пирующих гостей, если б была тут, не была б диковинкою в этот похоронный вечер, или, лучше сказать, ночь; но он все-таки думает, что Лидина в своей спальне плачет о матери. Итак, он входит с осторожностию, почти на цыпочках… Громкий хохот Лидина и восклицание: что ты крадешься, Атолин? никто не спит, — заставило его отложить ненужные предосторожности; он вошел в гостиную, и скорее бы он поверил глазам своим, если бы увидел старую Г*** воскресшую, нежели Елену с веселым видом, алыми щеками, блестящими глазами, смело смотрящими!! Она стояла за стулом своего мужа, наклонясь несколько на его плечо; одна рука ее обвивала его шею, а другою она то приглаживала, то ерошила его волосы. Лидии, хотя развратный и буйный человек, был, однако же, не глуп: изумление Атолина не укрылось от него.