«Вот, как мы нынче поживаем, — сказал он, взяв руку жены и целуя ее. — Как бы ты думал, Атолин, какой хитростию унял я слезы моей Леночки? заставил ее выпить вот этот стакан, полный вина!» Атолин взглянул на стакан, на который Лидин указывал, взглянул на Елену, продолжавшую играть волосами мужниной головы, и остановил глаза свои на Лидине. «Что ж? не веришь». — «Если ты не шутишь, то…» — «То что?»— «Не было б вредно!» — «Вот какой вздор! вино цельное! моя Леля любит меня! она и еще выпьет стаканчик; не правда ли, Леночка?» Говоря это, он закинул голову назад и, охватя обеими руками жену, приклонил ее к себе и поцеловал несколько раз, по обыкновению пьяных, как можно крепче. «Скоро рассветает, — сказал испуганный Атолин, — я поеду; нам надобно бы до дня приехать на место!» Он поклонился Лидиной и хотел идти. «Постой, постой! куда ты так спешишь?» — «Ты, я думаю, слышал, куда. Прощай! я буду ждать тебя на месте». — «Нет, нет, — я сию минуту еду!» Он вскочил со стула, пошатнулся, сказал жене отрывисто и не глядя, прощай! и побежал за Атолиным. Через три минуты обе коляски гремели уже по мостовой с неистовым звоном всех колокольчиков, и наконец весь этот гам, становясь тише, тише, замолк совсем…

Мертвая тишина царствовала в доме; свечи нагорели; кенкеты дымились; Елена спала на диване одетая, и в окна виднелся рассвет наступающего утра. Часа через два, когда солнце поднялось уже довольно высоко, вошла и комнату тихонько женщина, бывшая кормилицею и вместе нянькою Елены, а теперь управляющей всем хозяйством и людьми. Добрая Ульяна покачала головою, видя беспорядок комнаты; на столе стояли бутылки, стаканы; светилось пролитое вино; стулья стояли как попало. «Боже мой! Боже мой! когда так бывало прежде?» Говоря это, старуха взяла турецкую шаль и накрыла ею спящую госпожу свою; привела в порядок мебели, стерла со стола, унесла бутылки и свечи и воротилась опять, чтоб открыть окна. Свежий ветерок, пахнувший в комнату, разбудил Елену.